Наталия Гончарова. Царица русского авангарда

«Есть люди — сами события… Единственное событие Наталии Гончаровой — её становление. Событие нескончаемое. Не сбывшееся и сбыться не имеющее — никогда. (Так же верно будет: родилась: сбылась. ) Скандал «Ослиного хвоста» или виноградное зёрнышко, завившее всю стену,— через всё Гончарова растёт».

М.И. ЦВЕТАЕВА. «Наталия Гончарова».

15 октября 1913 года главный идеолог объединения «Мир искусства», художник и историк искусства и художественный критик Александр Бенуа записал в дневнике: «Снова был на выставке Гончаровой: отчасти, чтобы проверить первое впечатление, и отчасти просто, чтобы насладиться. Оказывается, я не увлекся в первый раз, я не ошибся. Напротив того, сегодня я еще яснее почувствовал, что это огромный талант и настоящий художник…»

Коллега Бенуа по части критики Абрам Эфрос в рецензии на ту же выставку, опубликованную в «Русских ведомостях», утверждал: «Если бы среди русских модернистов нужно было назвать самого одаренного, самого работоспособного и самого „модернистичного“,— пришлось бы назвать Гончарову. То, что Гончарова очень талантлива, это — несомненно. У нее хватает дарования создавать вещи, равные по ценности тому, что дал в лучших своих достижениях западный модернизм… Ее импрессионизм, примитивизм, кубизм, футуризм и пр., и пр.— высокого достоинства и „не посрамят земли русской“…»

Творческое развитие Наталии Сергеевны Гончаровой происходило стремительно. До 1905 года она участвовала в выставках только скульптурными работами (в Московском училище живописи, ваяния и зодчества будущая царица русского авангарда училась на отделении скульптуры), в 1906–1907-м — графическими, преимущественно пастелями. К этому же времени относятся ее первые опыты в масляной живописи. Гончарова работает беспрерывно и неустанно, отмечает исследователь ее творчества искусствовед Елена Баснер, и хотя по сути не имеет профессионального опыта, буквально через год предстает совершенно сложившимся мастером со своим кругом сюжетов и выработанным живописным стилем.

Свое творческое кредо она четко обозначила в письме, опубликованном в 1912 году газетой «Против течения»: «…Ужасная вещь, когда в искусстве начинают заменять творческую работу созданием теорий. Я утверждаю, что гениальные творцы искусства не создавали теорий как теорий, а создавали вещи, на которых впоследствии строили теории… Я утверждаю, …что во все времена было и будет небезразлично, ЧТО изображать, и будет важно наряду с этим, КАК изображать. Я утверждаю, что для всякого предмета может быть бесконечное множество форм выражения и что все они могут быть одинаково прекрасны, независимо от того, какие теории с ними совпадут…»

Первым заметным выступлением Гончаровой стало участие в трех выставках «Золотое руно», организованных одноименным журналом с 1908-го по 1910 год при участии Михаила Ларионова.

Напомним: Наталия и Михаил познакомились за год до поступления в училище. И как спустя четверть века (уже в эмиграции) написала в эссе, посвященном художнице, Марина Цветаева, «с восемнадцати лет ее и с восемнадцати лет его, с тридцати шести своих совместных лет», были неразлучны. «Говорить о Гончаровой, не говоря о Ларионове, невозможно,— утверждает поэт.— Во-первых и в-главных: Ларионов был первый, кто сказал Гончаровой, что она живописец, первый раскрывший ей глаза — не на природу, которую она видела, а на эти же ее собственные глаза. «У вас глаза на цвет, а вы заняты формой. Раскройте глаза на собственные глаза!»

Повседневная жизнь Гончаровой, по словам старшего научного сотрудника Государственной Третьяковской галереи, эксперта по живописи русского авангарда Ирины Вакар, отныне полностью подчиняется ее живописи и тому интенсивному ритму выставочной деятельности, в который ее вовлекает Ларионов. В декабре 1910-го на организованной им и его сподвижниками в то время — А. В. Лентуловым, П. П. Кончаловским и И. И. Машковым — программной выставке «Бубновый валет» тридцать три картины Гончаровой занимают одно из главных мест. В 1912-м Ларионов уже один проводит выставку «Ослиный хвост», где всеобщее внимание привлекают уже пятьдесят четыре работы его спутницы. 1913-й — «Мишень», 1914-й — «№ 4. Футуристы, лучисты, примитив». Одновременно Гончарова участвует в выставках объединения «Мир искусства» и экспозициях новейшей живописи, организуемых в Германии и Великобритании. Апофеоз — две большие персональные выставки: в Москве — осенью 1913-го и в Санкт-Петербурге — весной следующего года. На первой из них художница показала более семисот пятидесяти произведений.

Критики недоумевали: сколько же дней, а может, часов, уходит у нее на создание одной картины. По свидетельству ее друга Ильи Зданевича (писателя, поэта, драматурга, критика, историка, дизайнера и т. д. ), Гончарова «так увлекалась работой, что достаточно ей было что-либо увидеть или услышать — она тотчас писала картину. Один из художников рассказал о своем путешествии — она его написала, другой — какой он видел натюрморт — возникала работа».

В предисловии к каталогу московской экспозиции сама Наталия Сергеевна отмечала: «Мною пройдено всё, что мог дать Запад до настоящего времени, а также всё, что, идя от Запада, создала моя родина. Теперь я отряхаю прах от ног своих и удаляюсь от Запада, считая его нивелирующее значение весьма мелким и незначи — тельным…

…Я предпочитаю исследовать новый путь. И те задачи, которые я провожу и намерена проводить, следующие:

Не ставить себе никаких границ и пределов в смысле художественных достижений.

Всегда пользоваться всеми современными завоеваниями и открытиями в искусстве…

Бороться против опошленной и разлагающей проповеди индивидуализма…

Черпать художественное вдохновение у себя на родине и на близком нам Востоке.

Проводить в жизнь разработанную мной теорию лучизма М. Ф. Ларионова (живопись, основанная только на живописных законах) …

Воспринимать окружающий нас мир со всей яркостью и разносторонностью…

Не бояться в живописи ни литературы, ни иллюстрации, ни всех других жупелов современности…»

«Гончарова, это слово тогда звучало победой»,— вспоминала М. И. Цветаева. «Впрочем,— записал в дневнике А. Н. Бенуа,— Гончарова так молода, у нее так много впереди…»

А впереди было почти полвека эмиграции. Уезжая в 1915 году в Швейцарию, чтобы присоединиться к балетной труппе Сергея Дягилева, Гончарова и Ларионов даже не подозревали, что покидают Россию навсегда. В роковом 1917-м художница отправила из Рима в Москву письмо, адресованное поэту-футуристу Сергею Боброву: «…Вы не поверите, как интересует каждая весть из Москвы. Начинаешь понимать китайцев, которые, как говорят, зашивают, уезжая из дома, горсть земли в подошвы туфель, чтобы всегда ходить по своей земле…»

Она по-прежнему будет много работать, в первую очередь в области театрального искусства — создавать декорации и костюмы для балетов и опер, будет заниматься оформлением книг и участвовать в выставках. Но, как справедливо заметила Е. В. Баснер, всё то существенное и новое, что Гончаровой суждено было внести в живопись ХХ столетия вообще и в становление русского авангарда в частности, она практически реализовала к 1914 году. На этом вклад уроженки Тульской губернии в историю отечественного искусства был по большому счету исчерпан.

Первую часть материала читайте здесь.