Тулячку судили за многомужество, или полиандрия эпохи НЭПа

Ровно сто лет назад, в мае 1923 года, в Пролетарском суде г. Тулы слушалось дело гражданки Дерябиной Марии Михайловны, получившее название «сексуальный процесс». Следствие установило, что подсудимая одновременно состояла в браке как минимум с четырьмя мужчинами. Случай многомужества остался на страницах газеты «Коммунар» в № 110 (1453), 111 (1454), 112 (1455) от 23, 24 и 25 мая 1923 года. 

В отсутствие заповедей

Многомужество, или полиандрия, — форма полигамии, при которой женщина состоит в нескольких брачных союзах с разными мужчинами. Явление крайне редкое для европейских народов. Согласно данным «Этнографического атласа», изданного в 1980 году, встречается в основном у тибетцев, в северной Индии и Бутане.

Была ли полиандрия присуща молодому советскому этносу — вопрос нетривиальный. Конечно нет. На одновременные браки с несколькими мужчинами женщин с низкой социальной ответственностью толкала выгодность дела. Проще говоря, спрос рождал предложение: успехи новой экономической политики привели к росту благосостояния людей в государстве, где свобода сексуальных отношений трактовалась по-разному.

Вопросом упорядочивания личной жизни мужчин и женщин в СССР серьезно займутся только в следующем, 1924 году с появлением знаменитой работы психиатра Арона Залкинда «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата».

Советская власть разрешает сколько угодно мужей

Пока же половых заповедей не было, в помещении Пролетарского суда г. Тулы защита Дерябиной приводила следующие доводы о невиновности подсудимой:

«Дерябина имела 4-х мужей. Позвольте, да ведь в Турции мужчины имеют право многоженства (гаремы), так почему у нас, где равенство полов, женщинам не иметь много мужей?

Советская власть не борется с безнравственностью. Безнравственное поведение у нас не карается. Советская власть разрешает иметь женщине не только 2 мужа, но и 22, только бы все они были зарегистрированы».

Согласно Кодексу законов РСФСР об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве 1918 года, брак считался законным после регистрации отделом записей актов гражданского состояния соответствующего местного Совета депутатов. Помешать регистрации брака могло лишь устное или письменное заявление о наличности препятствий для вступления в брак. Если таковых не было, брак регистрировался. Более того, умышленное сообщение ложных сведений с целью... помешать совершению брака каралось законом.

Зная это, гражданка Дерябина всегда умалчивала о том, что в браке уже состоит.

Так кто же такая гражданка Дерябина?

Корреспондент газеты «Коммунар» из зала суда сообщал следующее:

«Ей 36 лет, может, и больше, сама она говорила, что ей 28 лет. Была замужем. Жила с мужем 12 лет, имела от него 2-х детей. Ушла от него... 

...После мужа она детей отдала своей матери.

— Будет она с ними возиться, добро какое!

Семафор к проституции открыт. И Дерябина покатилась по наклонной пропасти. Для виду — служила. Послужит немного и айда! Никто не увольняет, сама уходит.

— Не нравится.

И за новым мужем дело не стало».

Мужья делились по категориям: постоянные и случайные. Установить количество последних не представлялось возможным, так как было их очень много (среди таковых были и люди весьма влиятельные).

Дерябина свой образ жизни тщательно скрывала, любила приврать, в том числе сообщила суду:

«Я была в партии, состояла в Зареченской организации.

— А у вас был членский билет, как вы вступили в партию и кто вас рекомендовал?..

— Видите ли, у меня не было билета... Я только ходила на воскресники... и вообще там... на митинги».

Суд молча выслушивал подобные заявления, зная характер обвиняемой: «как щекотливый вопрос или еще что ей неприятное, сейчас же истерики, крики».

Общественный обвинитель доктор Самойлов назвал Дерябину «сухой истеричкой». Почему сухой? Потому, что она была абсолютно равнодушна к собственным детям.

Газетная публикация подтверждает это:

«Детей она у себя не держит. Приходит к ней ее пятилетняя девочка.

— Мама!

Дерябина как „щелкнет“ ее:

— Какая я тебе мама. Зови Марией Михайловной».

«Шито-крыто»

Притон гражданки Дерябиной находился в доме № 4 по улице Калужской (ныне Демонстрации. — С. Т.), и всё бы было ничего, только соседи страдали от постоянного шума. Страдали, но жаловаться не решались.

«Соседи по квартире были в вечном страхе.

— У нас „запирка“, конечно, плохая...

— Мы на работе... устанем, придем, а их лихоманка разбирает...»

В притоне использовались только прозвища или имена в пренебрежительной форме: Маруська, Ванька, Нюрка. 

«Для всех мужчин у них одно наименование.

— Мальчики.

Хоть иным — больше 30 лет».

В числе «мальчиков» засветились агент губрозыска Филинов, служащий «Хлебопродукта», владелец мыловаренного завода, какой-то старик из «Кожтреста» и другие.

О притоне разврата знала и милиция. Правда, накрывать бордель работники правоохранительных органов не спешили, так как «были сами „покупатели“ женского тела, и всё было шито-крыто».

Не первая и не последняя ласточка

Юридические сложности по части приговора, существовавшие ввиду еще несовершенного законодательства молодой Советской республики, компенсировались суровостью оценки со стороны тульского общества. И хотя по соседству в Москве набирали популярность вечера обнаженного тела, пропагандирующие сексуальную раскрепощенность, рабочие и крестьянки Тульской губернии через представительниц женотдела в суде требовали: разврат пресечь! «Советская власть не допускает безнравственного поведения», — заявили они.

В результате Пролетарский суд г. Тулы приговорил гражданку Дерябину Марию Михайловну за занятие проституцией, сводничество и притонодержательство к трем годам тюремного заключения. Посетителей борделя заклеймили общественным презрением, влиятельных — лишили должностей.

«Дерябинский процесс — первая ласточка», — оптимистично утверждал «Коммунар», осознавая, сколько подобных притонов еще существует в городе и как сложно будет с ними бороться. Но за пределами Тулы ситуация была еще хуже.

«Из городов эта зараза [проституция] перекочевала в гущи деревенские и принимает там чудовищные размеры, — вторила „Коммунару“ газета „Деревенская правда“. — Темнота деревенская так наивна и неопытна! Мало кто из крестьян имеет представление о венерических болезнях и сифилисе, а растолковать там некому».

К слову сказать, немногие профилактические мероприятия по борьбе с проституцией в 1923 году в основном сводились к публичным выступлениям врачей о последствиях беспорядочных связей. Как видно из заметки, читать подобные лекции жителям сельской местности было некому. Даже комсомол — передовой отряд партии — доверия не внушал: «Игры с поцелуями так распространены среди молодежи, что жутко становится. Даже члены РКСМ увлекаются ими вместо того, чтобы бороться с такого рода времяпрепровождением».

* * *

Искоренить продажную любовь в СССР так и не удалось. Центральная комиссия по борьбе с проституцией при Наркомздраве до 1928 года будет создавать условия для социализации проституток, но желаемого эффекта это не возымеет. С 1929-го блудниц передадут в подведомственные НКВД спецучреждения принудительного трудового перевоспитания: артели, мастерские, трудпрофилактории, загородные колонии; в случае рецидива будут отправлять в лагеря. С того же года всякая информация о проституции из прессы исчезнет, дабы создать впечатление искоренения этого явления. В 1937-м профилактории для бывших проституток войдут в систему ГУЛАГа.