Константин Райкин: «Опасно, когда в культуре начинают сомневаться»

Народный артист России К. Райкин и студенты его Высшей школы сценических искусств в очередной раз выступили в Музее-заповеднике «Поленово». Константин Аркадьевич представил свой моноспектакль «Самое любимое», в котором читал стихи Александра Пушкина и Давида Самойлова. Перед выступлением руководитель московского театра «Сатирикон» дал эксклюзивное интервью «Молодому коммунару». 

Прививка от бессмыслицы

— До выступления три часа, а я ещё не решил, какие именно произведения войдут в постановку,— рассказал К. Райкин.— Этот спектакль я играю много лет, и называться он может по-разному — «Самое любимое», «Обычные слова», «Своим голосом». У меня в голове огромное количество материала, поэтому и содержание может разниться. Было время, когда я выходил на сцену и смешил людей, а иногда читал актёрские монологи. Со временем стало больше стихов, и я могу перекомпоновать выступление за два часа. Бывает, что отталкиваюсь от публики. Здесь, кстати, она прекрасная — всегда очень внимательная и понимающая.

— Когда вы впервые попали в Поленово?

— Относительно недавно. Несколько лет назад, работая в Общественной палате, я познакомился с Наталией Николаевной Грамолиной, женщиной широчайшего обаяния и ума, одарённейшей и остроумнейшей, которая и пригласила меня сюда. Своей работе в Общественной палате я благодарен в первую очередь за встречи с важными для меня людьми, среди которых на первом месте — Н. Н. Грамолина.

Поленово — это место совершенно замечательное, оно театральное, поскольку усадьба в своё время и выжила во многом благодаря театру, которым был увлечён В. Д. Поленов, и когда в округе подговаривали простых людей пускать «красного петуха» на барские усадьбы, местным делать это было некогда — они репетировали.

Побывав в Поленово, я стал привозить сюда студентов, осознавая, что для них это — прививка от бессмыслицы жизни, от всякой гадости и подлости, коих много вокруг нас. А здесь всё наоборот, поскольку культура умнее политики. В нашей жизни растворено много политики, а в политике, в свою очередь, много лжи, грязи и подлости.

— Оставаться вне политики, вы считаете, невозможно?

— Моя жизнь — театр, а театр — бюджетная организация. У меня ещё есть школа, она частная, но мы получаем аккредитацию и лицензию на образовательную деятельность, а потому опять зависим от государства, в широком смысле — от политики.

— То есть политика сегодня и в искусстве?

— А как иначе объяснить появление организаций, которые борются за нравственность с искусством? Эти «борцы», подозревающие искусство,— лживые и проплаченные, а то, что они делают,— чрезвычайно опасные и вредные проявления. Когда в культуре начинают сомневаться, это опасно! А сегодня пропасть между деятелями культуры и публикой огромна, и создано это искусственно, во многом благодаря СМИ. Вот это набрасывание на всё жаренное… Журналистам зачастую всё равно, куда это ведёт.

Знаете, какой самый большой подарок может сделать деятель культуры прессе? … Умереть. А ещё, если он умер скандально, то это подарок из подарков!

«Без беды не объединиться»

— Для ваших студентов такие выступления, как сегодня,— это практика, вы её оцениваете?

— Материал, который мы играем, уже оценен в Школе, и нам хочется показать его публике. Зрители видят отрывки из великой драматургии Островского, а также наши учебные вербатимы — срезы времени, в которых студенты изображают реальных людей, с которыми общались.

— Поленов говорил, что искусство должно давать счастье и радость, иначе оно ничего не стоит. Театр этому определению соответствует?

— Формально как базовый вид искусства — да. Но сама эта фраза не раз использовалась спекулятивно. Я же родом из Советского Союза и помню, как чиновники могут использовать даже самые замечательные цитаты на благо себе. Любая отражённая на сцене беда, проблема, порок сразу засекались, и нам говорили: «Искусство должно приносить радость, а вы что же делаете?». Так что при казуистическом складе ума поленовская цитата может иметь разное трактование.

— Недавно вы заступились за выпускника Вашей школы, которого обвиняли в участии в беспорядках в Москве, что породило волну цеховой солидарности. Ожидали, что может быть такой эффект?

— Считаю, что поступил по совести, поскольку этот человек ни в чём не виноват. То есть вообще! Он даже как-то по-обидному аполитичный, что для мужчины его возраста не очень хорошо. Да, я заступился за него и как за ученика, ощущая ответственность. Теперь мой театр огребает кучу проблем, и я даже не уверен, выживет ли он. Солидарность, о которой вы говорите, обернулась и другой стороной: люди начали обвинять артистов, что за своих, мол, они заступаются, а за других — нет. На что могу ответить следующее: если за артистов не заступаются другие, то за них будет заступаться цех. Так же как и за журналистов, которые летом продемонстрировали редкое единение в деле Голунова. Хотя многое из того, что делают журналисты, мне не нравится, этот поступок заставил уважать цех. Видимо, мы так воспитаны, что без беды не объединиться.

Не служба, а служение

— Вы помните всех своих выпускников?

— Моя Школа занимается штучным производством, мы делаем набор один раз в два года, курс — всего 15 человек. С трудоустройством в театры сейчас трудно, особенно в Москве, а люди ведь в основном хотят остаться там, где учились, хотя абсолютное большинство моих студентов — не москвичи. Моим в этом смысле попроще, поскольку я набираю для себя. Не факт, что всех возьму, и бывает, что не беру никого, но всё же у меня есть театр, который может дать работу. А так у нас всё оптимизируется и сокращается, и найти место всё сложнее.

— Кем из выпускников вы гордитесь?

— Я не хотел бы называть конкретные фамилии. Я преподаю уже, страшно сказать, 48 лет. Среди выпускников есть и народные артисты, и очень востребованные молодые ребята. А есть среди известных артистов люди, которых я в своё время выгнал. И правильно, считаю, сделал, потому что, если бы не выгнал, они не стали бы знаменитыми.

— Вы строгий педагог?

— Без строгости невозможно. Но если я расстаюсь с человеком, делаю это осознанно и продуманно. Но выгоняю довольно резко и решительно. Обучение театру — большой труд, отнимающий огромное количество сил и времени. Как у студента, так и у педагога.

— За 48 лет это вас не выпило?

— Для меня это и есть жизнь. У меня ничего другого нет. Весь мой интерес к жизни — через театр. Вся семья театральная — жена, дочь, её муж. В моменты встреч или даже на отдыхе разговоры всё равно об этом. Это уже не служба театру, а служение.