Три д’Артаньяна «МК», или Тридцать лет спустя

В «Молодом коммунаре» нас было трое, мы были очкарики, и несмотря на то, что мы были не очень-то похожи, в нас несомненно было что-то общее, так что нас даже путали. Нас звали Лёша Дрыгас, Игорь Филимонов и я. Меня обычно называли просто — Эсгатыч, потому что журналисты любого возраста придумывали друг другу замысловатые прозвища, а при таком редком отчестве прозвище не требовалось.

Мне кажется, что мы напоминали трех мушкетеров, с той разницей, что среди нас не было верзилы Портоса, мудреца Атоса или ханжи Арамиса, а мы все трое были д’Артаньяны — в разных пропорциях. И уж раз на то пошло, то нашим де Тревилем хочется назначить шеф-редактора Бориса Анатольевича Играева, который так же стоически терпел наши похождения и так же нас ценил.

Теперь я удивляюсь, как мало продолжалась наша дружба. Я пришел в «Молодой коммунар» году в 1992-м, во всяком случае, уже после августовского путча, осенью 1995-го Игоря не стало, притом мы с год успели поработать в созданной им газете «Проспект». Лёша ненамного пережил Игоря, и мы это оставшееся время работали в разных местах. Подумаешь, какие-то три-пять лет! Сейчас они мелькают так быстро, что не успеваешь шнурки завязать. А у меня в памяти это время осталось, как некая эпопея, участники которой до сих пор являются мне во сне — чем дальше, тем чаще.

Как и у настоящих мушкетеров, дружба наша была очень бурная и довольно сложная, особенно у Игоря с Лёшей, которые жили в одном районе и знали друг друга задолго до меня. На начальном этапе этой дружбы, когда Лёша вел неприкаянный образ жизни, заимствованный из поэмы В. Ерофеева «Москва — Петушки», никаких противоречий не возникало. Мы дружили до упаду, не расставаясь целыми днями, а то и неделями. Но такая дружба была вредной для здоровья и небезопасной. И вот Лёша неожиданно для многих стал проявлять благоразумие, доходящее до въедливости, получил должность главного редактора, женился и основал первый тульский «таблоид» — газету «Слобода».

Не думаю, что такая трансформация пошла на пользу поэтическому творчеству Лёши, но она, пожалуй, продлила его жизнь лет на десять. Так и вижу перед глазами сцену благополучной эпохи в жизни Дрыгаса. Мы с Игорем и еще несколькими мушкетерами пера веселой гурьбой выходим из редакции навстречу новым приключениям, а трезвого скучного Лёшу жена гонит под конвоем домой мимо памятника другому семейному страстотерпцу — Л. Н. Толстому. Лёша с тоской оборачивается на нас, а Игорь кричит ему вслед с садизмом истинного друга:

— Лёша, а ведь ты мог быть с нами!

Конфликт между мушкетерами не носил личного характера, любви между нами не убавилось, и стоило только одному свистнуть, чтобы два других прибежали в любое время дня и ночи — что и случалось периодически. Но между Лёшей и Игорем встал вопрос принципиальный. Игорь открыл свой собственный «таблоид» — газету «Проспект», в которую перешел и я. Эта газета, несмотря на свое довольно похабное содержание, выпускалась на деньги областного комитета по делам молодежи, то есть была бюджетной, государственной. А Лёша выпускал примерно такую же газету сам, без государственной помощи, и принимал это слишком близко к сердцу.

А что он не принимал близко к сердцу? Помните, как он вопил на своих планерках на тех ребят, которые не хотели или не умели костьми ложиться на алтарь желтой прессы? Помните, как он кричал, что таких надо «с...ной тряпкой» гнать из редакции, а за его спиной на стене кабинета висело авангардное полотно в виде этой самой туалетной тряпки? Помните, что он мог поднимать голос на всех... но не на меня.

Зато были и случаи, когда мы действовали заодно. Один за всех и все за одного. Как-то из кабинета, в котором работали мы с Игорем, стали пропадать книги, а затем и карманные деньги. Игорю с его криминалистическими способностями не составило большого труда вычислить преступника. Наша тройка вызвала виновного, осудила чем-то вроде суда чести и... уволила с работы.

Слава богу, что мы не били этого парня по лицу, а просто стыдили. Потому что через некоторое время Игорь снова взял его на работу в «Проспект», и он больше не воровал. По крайней мере, у нас.