Лев Толстой и Илья Репин: дружба двух гениев

«Для меня духовная атмосфера Льва Николаевича всегда была обуревающей, захватывающей. При нём, как загипнотизированный, я мог только подчиняться его воле. В его присутствии всякое положение, высказанное им, казалось мне бесспорным».

И. Е. Репин. «Далёкое близкое».

Идеальной портретной моделью Лев Николаевич Толстой стал для Ильи Ефимовича Репина. Еще их современники отмечали, что способность автора «Бурлаков на Волге», «Крестного хода в Курской губернии» и «Не ждали» постигать жизнь во всей полноте ее противоречий не только лучше всего характеризует его творческий гений, но и во многом роднит с творцом «Анны Карениной» и «Воскресения». Репин, который уже при жизни пользовался такой славой, как никто другой из русских художников, занимает в художественном мире место, подобное тому, какое в мире литературном занимает Толстой. Сегодня «Молодой коммунар», опираясь на воспоминания, дневники и письма (в первую очередь самого художника), расскажет о том, каким видел яснополянского графа сын военного поселенца из маленького городка Чугуева Харьковской губернии. 

Они впервые встретились 7 октября 1880 года в Москве, когда Лев Николаевич, последовав совету художественного критика Владимира Стасова, посетил мастерскую Ильи Ефимовича в Большом Трубном переулке. Под первым впечатлением от этого визита Репин тут же написал Стасову: «Я почувствовал себя такой мелочью, ничтожеством, мальчишкой! Мне хотелось его слушать и слушать без конца, расспросить его обо всём. И он не был скуп, спасибо ему, он говорил много, сердечно и увлекательно. Ах, всё бы, что он говорил, я желал бы записать золотыми словами на мраморных скрижалях и читать эти заповеди поутру и перед сном».

Так началась дружба, продлившаяся более тридцати лет. К 1882 году относится первое (пока графическое) изображение писателя, созданное Репиным. Толстой тогда участвовал в московской переписи населения и ходил по лачугам бедняков в районе Смоленского рынка и по Проточному переулку. После этого художник десятки раз изображал писателя и маслом, и акварелью, и карандашом, а однажды, обратившись к скульптуре, вылепил его бюст. При этом, выбирая сюжеты картин, этюдов и графических листов, Репин, как отмечает доктор искусствоведения Григорий Стернин, явно откликался на те стороны жизни яснополянского графа-мужика, которые были предметом особого внимания всероссийской молвы. Толстой-пахарь, Толстой на косьбе, Толстой в лесу, Толстой на молитве — вот сцены, к которым художник не единожды возвращался. Из многочисленных изображений — от беглых карандашных набросков до законченных живописных композиций — складывался собирательный образ, отвечавший представлениям о Толстом как о человеке-легенде.

В одном из писем тех лет Репин предельно четко сформулировал свое понимание величия образа писателя: «Маститый человек, с нависшими бровями, всё сосредотачивает в себе и своими добрыми глазами, как солнцем, освещает всё. Как бы ни унижал себя этот гигант, какими бы бренными лохмотьями он ни прикрывал свое могучее тело, всегда в нем виден Зевс, от мановения бровей которого дрожит весь Олимп». (Отметим, что под «бренными лохмотьями» художник подразумевает религиозно-нравственные идеи Толстого, которые никогда не принимал).

Первый большой поколенный портрет графа, где он представлен сидящим в кресле с книгой в руках, Репин написал только в 1887 году, когда по возвращении из-за границы сразу же отправился в Ясную Поляну. Об этом посещении усадьбы он написал 18 августа Стасову: «Только вчера вернулся я домой. И знаете ли где я был? — В Ясной Поляне. Прожил там семь дней в обществе маститого Льва. Написал, между прочим, с него два портрета. Один не удался, я его подарил графине. Другой пришлют мне недели через две…»

Об этом недельном пребывании художника в Ясной сделала запись в дневнике и Софья Андреевна Толстая: «Репин написал два портрета Льва Николаевича; первый он начал в кабинете внизу, остался им недоволен и начал другой наверху, в зале, на светлом фоне. Портрет удивительно хорош».

Созданным за три сеанса — 13, 14 и 15 августа — портретом остался доволен и сам граф, о чем в октябре сообщил в послании художнику Николаю Ге: «Был Репин, написал хороший портрет. Я его еще больше полюбил. Живой растущий человек и приближается к тому свету, куда всё идет и мы, грешные».

Вспоминая об этом портрете много лет спустя — в начале Первой мировой войны,— Илья Ефимович в плане так и не написанной статьи о Толстом отметил: «…граф, помещик, …проповедник в черной блузе… Чувство огромного влияния на Россию своими произведениями подняло его активность и вселило веру в возможность перевернуть жизнь к лучшему. Борец».

По мнению художника, критика и историка искусства Игоря Грабаря (автора вышедшей в 1937 году большой монографии «И. Е. Репин»), «этот портрет — лучший из всех, которые Репин писал с Толстого, а их было потом не мало. В нем передан не совсем обыденный Толстой, не Толстой чертковских фотографий и даже не Толстой — Ге, излишне протокольный, а большой Толстой, Толстой всех времен и всех народов… Он задумчив и спокоен тем великим спокойствием, которое в нем видел и чувствовал Репин».

В том же 1887 году в Ясной Поляне Репин сделал несколько набросков с пашущего графа, по которым уже в мастерской написал картину «Пахарь. Лев Николаевич Толстой на пашне». По поводу ее Стасов обращается к купцу, меценату и коллекционеру Павлу Третьякову: «Тут всё чудесно, начиная с лошаденки и кончая последней подробностью. Я сам еще не видел — лишь завтра увижу, но все художники, да и простые люди, кто видел,— все восхищаются. Надеюсь, что ваши жадные, ястребиные когти тотчас распрострутся на этот маленький брильянтик. Не дай бог, чтобы кто-нибудь вас опередил…» А уже посмотрев и «Пахаря», и портрет писателя, Стасов спешит поделиться с Третьяковым своим восторгом: «Как наш Репин идет вперед — просто гигантскими шагами! Вы уже увидите, что такое его портрет Льва Толстого и прелестная картинка „Лев Толстой пашет“. Это крупнейший исторический памятник, но вместе — один из изумительнейших „жанров“ всей русской школы».

Сейчас эти и многие другие репинские произведения толстовского цикла можно увидеть в Государственной Третьяковской галерее — купец прислушался к совету критика.

Весьма плодотворным оказалось и посещение Ясной Поляны в 1891 году. За семнадцать дней Илья Ефимович сделал множество карандашных набросков Толстого и членов его семьи, подготовил картину «Толстой в яснополянском кабинете» и написал эскиз портрета, изображающего писателя в лесу на молитве (картина «Толстой босой» из Государственного Русского музея). Именно в это время Репин зарисовал Льва Николаевича лежащим под деревом и читающим. А вернувшись домой, создал удивительный маленький шедевр «Толстой на отдыхе в лесу». Вся его живопись буквально отпечаталась в памяти художника. 31 июля он написал Татьяне Львовне Толстой: «Я всё утро жил в Ясной Поляне, в лесу. Лев Николаевич лежал недалеко от меня, с книгой в руке, в уютном месте, под деревьями в тени, на своем синем халате, укрывшись белым. Как живописно местами трогали его сквозь ветви солнечные пятна света! … Я всё изучал их, вспоминал и наслаждался; красивая картина выходит… Надолго хватит мне Ясной, всё туда тянет, к тому свету; или это закон тяготения малых тел к большим?»

Последние портреты, написанные при жизни Толстого в 1909 году, тоже репинские. Один изображает Льва Николаевича и Софью Андреевну за столом, другой — «Портрет Л. Н. Толстого в розовом кресле».

В своей книге воспоминаний «Далекое близкое» в главе «Из моих общений с Л. Н. Толстым» Репин, вспоминая о проведенных в Ясной Поляне августовских днях 1891-го, так пишет о хозяине усадьбы: «…я увидел Льва Николаевича уже опростившимся. Это выражалось в его костюме: черная блуза домашнего шитья, черные брюки без всякого фасона и белая фуражечка с козырьком, довольно затасканная. И несмотря на все эти бедные обноски, с туфлями на босу ногу, фигура его была поразительная по своей внушительности…

Грозные нависшие брови, пронзительные глаза — это несомненный властелин. Ни у кого не хватит духу подойти к нему спроста, отнестись с насмешкой. Но это добрейшая душа, деликатнейший из людей и истинный аристократ по манерам и особому изяществу речи. Как свободно и утонченно говорит он на иностранных языках! Как предупредителен, великодушен и прост в обхождении со всеми! А сколько жизни, сколько страсти в этом отшельнике! Еще никогда в жизни не встречал я более заразительно смеющегося человека…

Чувства жизни и страстей льются через край в этой богато одаренной натуре художника».